Цой жив – вот так
Мне повезло: мама родила мне младших братиков. У нас – невероятная дружба; и непониманимаемое теми, кто единственный в семье ребенок, родство.
Леша называет меня “систер”, Витя – “сестричка”, Женя – “сестра моя”, но все – Наташа-Наташенькаянаша.
Мы живем далеко друг от друга; они – мужчины уже взрослые, у них – семьи, они – отцы. Но я смотрю на них и на своих племянников (аж -шестеро!), и счастливо улыбаюсь, и они для меня по-прежнему мои младшие братики, любимые, самые-самые.
Лешик сегодня прислал смс-ку: двадцать лет после гибели Цоя.
Помню, конечно.
6 июня 1990 года. 18.00. Концерт Цоя на “Авангарде”. А у меня в это же время экзамен по иностранной литературе. И окна аудитории на первом этаже старого корпуса пединститута выходят на стадион.
И пока я читаю сонет Шекспира номер 40 в переводе Маршака Ларисе Владимировне Горелик:
Все страсти, все любви мои возьми, -
От этого приобретешь ты мало.
Все, что любовью названо людьми,
И без того тебе принадлежало.
Тебе, мой друг, не ставлю я в вину,
Что ты владеешь тем, чем я владею.
Нет, я в одном тебя лишь упрекну,
Что пренебрег любовью ты моею.
Ты нищего лишил его сумы.
Но я простил пленительного вора.
Любви обиды переносим мы
Трудней, чем яд открытого раздора.
О ты, чье зло мне кажется добром.
Убей меня, но мне не будь врагом!
В окна доносится:
Где же ты теперь, воля вольная?
С кем же ты сейчас
Ласковый рассвет встречаешь? Ответь.
Хорошо с тобой, да плохо без тебя,
Голову да плечи терпеливые под плеть,
Под плеть.
Солнце мое – взгляни на меня,
Моя ладонь превратилась в кулак,
И если есть порох – дай огня.
Вот так…
Вот так я не попала на концерт Цоя, но слышала его. И слышала его гибель: когда в августе этого же года работала в пионерском лагере вожатой, и собирала по территории лагеря и за ней зареванную детвору лет 12-14.
